?

Log in

No account? Create an account
Onlytext: Глава 17 ( роман "Дивизия",1991 г.) - Lika
Апрель 22, 2013
06:30 am

[Ссылка]

Previous Entry Поделиться Next Entry
Onlytext: Глава 17 ( роман "Дивизия",1991 г.)
Вы же знаете, как я его люблю, этого автора, я рассказывала. А вот текст, который появился сегодня, и я просто не могу не взять его к себе. Потому что он гениален.

- Рота! Анус – это жопа, только по-латыни.
Так Борис Евграфович прощается с личным составом. Завтра начинается его учебный отпуск. Видимо, в академии образовательный процесс поставлен здорово, потому что ротный продолжает знакомить нас и с другими латинскими словами, обозначающими первичные половые признаки.
Его способность воспринимать жизненные явления через призму половых отправлений и понятий, с ними связанных, меня больше не огорчает, потому что я в этом не вижу огромного цинизма – это болезнь.
На молодых ребят всё это, конечно, действует, как и на меня в свое время, даже сильней. Например, грохот во втором взводе сообщает мне, что опять упал в обморок молодой боец Ляпин. Ротного это обрадовало. Он даже вспотел от восторга.
- Рота! Вот вам великая сила слова! Стоял только что боец, а? Стоял, сам видел. И вдруг упал, упал, миленький.
Он присел возле Ляпина и принялся с интересом разглядывать его. Видимо, тот открыл глаза, потому что ротный весело закричал:
- Рота, бабов голых ему на картинках не показывать, у него сердце оборвётся.
Ляпина, взяв под руки, вывели из строя и усадили на табурет у кроватей второго взвода. Ротный нырнул за ним с прохода.
- Зайчик, прости меня! Шутю я все. Аисты детей приносят, аисты – с большим красным долотом.
Борис Евграфович попрыгал напоследок перед строем, показывая, как это аист делает…
Конечно, это болезнь. Тут не без Фрейда – на почве личной сексуальной закомплексованности, от мужской слабости нарочито повышенный интерес к теме, форма самовозбуждения.
- Импотент, маньяк, садист – объяснил я как-то Пащенко, завершая очередной разговор об этом. Стоявший рядом старшина нашей роты Федоров оживился:
- Ещё слов таких умных скажи несколько.
Я сказал, что пришло в голову на данный момент. Наш старшина был парень цепкий на всякое учение, и уже вечером я услышал, как он гонял в туалете дневальных:
- Импотенты, некрофилы, сколько можно сто раз повторять, что тряпки с вечера надо прятать, гомункулусы драные. Ну, чего шары лупишь, сперматозоид!
Ротного на время отпуска будет замещать старший лейтенант Сульжик. В отличие от ротного лейтенант Сульжик не допускал неуставных форм общения и отвлечённых тем для бесед с личным составом. Он вообще говорил мало, так как был человеком дела. И если замороженный на годы в звании капитана Борис Евграфович приходил в роту отдыхать и воровать, то лейтенант Сульжик своё прямое предназначение видел в дальнейшем движении по службе, которое, по его мнению, зависело от силы и натиска, с которыми он будет вести борьбу – борьбу с личным составом.
Выбор средств при этом был небогатый – контрольные построения, осмотр подчинённых и их карманов и непременный шмон. И хотя шмон не являлся уставной процедурой, он, несомненно, был его любимым занятием. Построив роту на проходе в две шеренги, Сульжик запускал свои руки в солдатские тумбочки, выкидывая из них на пол всё, что считал лишним. Лишней у него могла считаться вещь, которая в данный момент ему не пришлась по душе, поэтому на проход с грохотом сыпались зубные щётки, лежавшие без футляров, чехлы от электробритв, книги, листы бумаги, фотографии. Рота стояла на проходе, а Сульжик скакал от тумбочки к тумбочке, от первого взвода ко второму, неожиданно заглядывая и под матрацы, раскидывая заправленные постели, сдвигая с места подушки, сдирая иногда и наволочки.
Почему-то особенно он радовался, находя какую-нибудь еду: конфеты, кусок чёрного хлеба или булку. Знакомая и ненавистная всей роте гримаса поселялась на его лице. Он был в ударе, нюх его обострялся, и если теперь он срывал постель вместе с матрацем, то почти всегда не без удачи. Это был мастер шмона.
Поскольку он никогда не находил в тумбочках и койках боеприпасов, спиртного, антисоветской литературы, других коварных предметов, могущих привести к чрезвычайному происшествию и развалу Советской военной машины, то санкций никогда не следовало. Зато мы долго выискивали потом под кроватями или на проходах свои нехитрые вещи. Обида душила всех. Мне в такие минуты казалось, что я способен понять душевное состояние изнасилованной женщины. Может, мне это только казалось, но вот мстить хотелось всем.
- Сука! Если будем в дежурном подразделении и поднимут по тревоге, из него сплошная дырка получится.
Так говорили в нашем взводе и так говорили в остальных взводах. И хоть в дежурное подразделение наша рота заступала чаще других, иногда и через день, на дело нас не поднимали.
Сегодняшнее утро было отмечено тотальным шмоном, и весь день Сульжик ходил под впечатлением. В шесть часов вечера он ушёл домой, а я поплёлся в каптёрку – забрать вовремя эвакуированный перед шмоном транзисторный приёмник.
- Жалей их всех, Гоша. Тебе легче будет, - сказал мне Боцман, когда я, ввалившись к нему в каптёрку, принялся желать тяжёлых и долгих смертей Сульжику, а с ним и всему офицерскому корпусу дивизии.
- Почему это я должен их жалеть? – возмутился я, плюхнувшись на табурет.
Боцман подцепил ногой другой табурет и, вытянув его из-под стола, уселся рядом. Затем откуда-то тоже из-под стола он извлёк трёхлитровую банку с водой и протянул её мне.
- Жахнем, чтоб не под сухую серьёзный разговор заводить.
Мы попили водички и Боцман открыл беседу. Для начала он спросил меня, много ли я встречал а полку офицеров, у которых по лицу можно прочитать, что армейская служба – их призвание. Я ответил, что на всех лицах сплошной геморрой. Призвания я не встречал, ну разве что Пилинака. Боцман замотал головой:
- Пилинака – это жрец, его оставь в покое. А вот ты лучше скажи мне, мой друг Гоша, что за геморрой на лицах известных тебе офицеров. Шире освети, так сказать.
Я подумал и ответил, что вместо призвания я вижу усталость, безразличие, скуку, боязнь вышестоящего начальства и ещё разную другую патологию. Боцман рассмеялся.
- Вам, молодой человек, писать надо пробовать, должно получиться.
Я напомнил Боцману, что я, по сути, писатель, а посему мне надо, чтобы он, старый форштевень, всё же ответил, почему я их должен жалеть. Боцман предложил ещё попить водички. Мы приложились к банке, и он продолжил.
-Скажи мне, Гоша, что движет этими людьми, что их заставляет ходить на нелюбимую работу, где даже людей нет – один личный состав?
- Ими движет стремление к сорока годам обрести пенсию и зажить спокойно.
- Правильно, в придачу к лысине, язве и пожизненному умению наматывать портянки.
- Ну?
- Что «ну», - закричал Боцман, - а ты и сейчас не умеешь портянки мотать, режиссёр противный.
- А я и цели такой не ставил.
При чём тут портянки, я не понял, но упрёк Боцмана показался мне обидным, и теперь уже я принялся орать на него.
- Не умею и горжусь этим. И ты знаешь, что у меня задача другая, потому что среди моих близких нет идиотов, которые спросят меня: «Игорь, расскажи, что дала тебе армия». И мне и им важнее, чтобы она меньше отняла у меня. Между прочим, нисколько не легче прикидываться солдатом, а может и трудней. И если все думают, что в строю я осуществляю движение руками, то они мудаки, потому что я махаю.
- Машу, - поправил меня машинально Боцман.
- Нет, махаю! И пищу я не принимаю, а ем, потому что принимают таблетки, бельё в прачечную и ещё в пионеры. И ещё я ложусь спать, а не отбиваюсь – от стада корова отбивается, лёгкие отбить можно, холмик, неприятелем занятый, они скажут высоту, а у меня холмик – вот так! Всё, говори ты.
Боцман улыбался.
- Ты знаешь сам, что за это я тебя и люблю, но тебе захотелось обидеться на меня. Полегчало?
- Нет, - сказал я, - просто мне захотелось обидеться, и я это сделал – по-моему, убедительно вышло?
- Фофан! – сказал Боцман.
В результате я потерял нить разговора.
- Может, это и не важно?
Я потянулся к банке и хлебнул воды.
- Нет, это важно, Значит - пенсия, лысина, язва в желудке, достаток в доме. Так вот, старик. Ты должен научиться жалеть этих людей. Представь. В шесть часов вечера они уходят с нелюбимой работы. Возьмём время на дорогу. Остаётся вечер, а это означает борщ, телевизор, жена в постели. Хорошо, если у кого хобби какое есть – марки в кляйстере разложить, лобзиком по фанерке побузыкать, а остальным – спать, спать… Разве тебе не стало их жалко?
Боцман потянулся к банке.
- Да так, ничего хорошего, худовата житуха. Может, приятель, ты и прав. Но ведь не только они, большинство так живёт.
- Да, - произнёс улыбаясь Боцман. – А ты вернешься домой, положишь перед собой чистые листы и будешь счастлив, погрузившись в мир, который сам творишь. И который нас творит. А главное, ты будешь свободен…
Мой друг не договорил, потому что застучали за дверью сапоги – смежная рота строилась для выхода на вечернее принятие пищи. Одновременно с этим рядом с нами в пространство между стеллажами с грохотом упал человек. В общем–то не упал, а спрыгнул. Это наш старшина. Я не знал, что он тоже здесь был, отдыхал на своём потайном месте. Старшинский лежак размещался на третьем ярусе стеллажей, где висит летняя форма роты. Боцман тоже удивился, увидев Фёдорова в каптёрке, и даже не столько удивился, сколько расстроился из-за того, что тот был свидетелем нашей беседы.
Я сказал старшине, что на ужин не пойду, а останусь здесь, Боцман запрёт меня снаружи.
Боцман знал, а другим я не собирался объяснять свои частые пропуски ужинов. Кто поверит, что за возможность на один раз меньше вставать в строй, передвигаться строем и также строем толкаться перед входом в столовую, ожидая прохода других рот, я готов пожертвовать вечерней трапезой.
- Ты странный! – сказал мне, зевая, Фёдоров. Он надевал ремень и приводил себя в порядок. – Вообще, вы оба странные, когда вместе. Лежу я, слушаю вас – вроде по-русски говорите, слова знакомые, а ничего не понимаю.
- Всё сказал? – спросил его Боцман, после чего он вытолкал старшину в дверь и вышел следом, поковыряв снаружи дверь каптёрки ключом.
Я расстегнул две верхние пуговицы, положил ноги на табурет, откинулся спиной к тёплому радиатору парового отопления и закрыл глаза.
Конечно, это просто здорово, что после всех своих скитаний по палатам ПМП Боцман оказался рядом со мной. За это надо благодарить ротного – его цепкий хозяйский глаз.
Уже полгода Боцман – каптёр нашей роты. Он мой друг, но я не часто захожу к нему. Зато почти каждый вечер, если он проходит в подразделении и нет комбата или начштаба батальона, я навещаю батальонного писаря. Он интеллектуал, постоянно читает мне стихи различных советских поэтов. Я слушаю одним ухом строки Рождественского или Асадова, чешусь изнутри от напряжения и часто поглядываю на телефон. Мне нужен телефон! Я вижу, какие стихи или строки особенно понравились моему приятелю, хвалю их, после чего прошу дать позвонить жене и маме.
- Что у тебя, умного человека, общего с этой быдловатой личностью? – спросил он меня недавно про Боцмана.
- Он мой друг! – ответил я ему не очень настойчиво, в очередной раз бросив взгляд на телефон.
- Звони! – раздражённо разрешил батальонный писарь.
- Этот человек тебя не любит, - сказал я Боцману в тот же вечер.
- Я знаю. Он не обязан всех любить, он же не Христос.
- А вот я скот! Мне нужен телефон, и я буду к нему ходить, а к тебе буду заходить чаще.
Меня успокаивало в этот момент то, что я говорил Боцману правду.
- И вообще, я дерьмо, прихожу к тебе тоже только тогда, когда мне надо, - начал я развивать модную на Руси тему личного покаяния.
До этого Боцман что-то увлечённо выискивал в котелке, где у него лежали всякие железные штучки вперемешку с солдатскими звёздочками, крючками и прочей дребеденью. Он с шумом высыпал содержимое котелка на стол и, отодвинув его в сторону, подошёл ко мне и взял меня за пуговицу на рукаве.
- Ты говоришь какую-то ерунду, - сказал он мне, - поэтому помолчи и послушай меня. Первое, что я могу тебе сказать, Гоша, оправдываться будешь в кабинете особиста, на допросе, но надеюсь, Бог не допустит. И второе, ты представляешь тип человека, с которым дружить невозможно. Ты в дружбе эгоист. Ты приходишь и требуешь, и ты действительно приходишь ко мне, когда тебе трудно. Дружить с тобой – это значит во многом, если не во всём, потакать тебе. По традиционным человеческим меркам ты существо для дружбы непригодное. Но скажи мне, зачем так всё упрощать в и без того упрощённом мире. Дружба, мир, май, обмен открытками, рукопожатия до излома пальцев и непременные взаимные обязательства. Мужчины вообще боятся слова «чувство». Вот дружба – другое дело: это сильно, тут есть всё, и слышен уже звон сшибаемых стаканов. Дружбаны, да вы для меня, да что б я без вас…
А я всегда чувствую, когда ты придёшь ко мне, чувствую и жду, и, может быть, ты приходишь, потому что я этого хочу – кто знает? И какая разница, я жду, что ты придёшь, потому что знаю: мы вместе легко поднимаемся над этим дерьмом, портянками, банками с ваксой, щербатыми кокардами. И я всегда рад тебя видеть, с твоей зеленью лица, с твоим юмором, от которого все помирают со смеху, не понимая, что смеются они лишь оттого, что ты плачешь.
- Так-то, дружбан! – вдруг усмехнулся Боцман и, отпустив мой рукав, принялся наполнять котелок, сгребая со стола железки – все без разбору.
«Кто же из нас писатель, так, если по сути?» - думал я, покидая каптёрку.
А вот сейчас мне подумалось, что всё это, в любом случае, слова, потому что ни черта он не почувствовал. Мне плохо, меня нужно успокаивать и говорить, что скоро мой дембель, что я смогу остаток дней спокойно смотреть, как летят из тумбочек вещи, что я обязательно скоро узнаю – как это, выходить за ворота дивизии в последний раз…
А он, между прочим, ушёл жрать, принимать пищу, потому что чувствует не меня, а свой желудок.
Мне даже сделалось хорошо от такого открытия, от собственной мудрости и прозрения. Я собрался было глубже развить тему порочности, животного устройства мира и человека, его наполняющего, но сделать это мне помешал Боцман, который возник в дверном проёме, открыв дверь то ли очень быстро, то ли бесшумно.
- Разрешите доложить, рота ушла на ужин, - обратился он ко мне, запирая дверь изнутри.
- Ты не пошёл ужинать? – спросил я его, не понимая.
- Ужин подождёт до завтра!
Боцман подошёл к столу и сел на него, обняв банку с водой. Я не стал подвергать себя внутреннему раскаянию за нехорошие мысли о друге, что посетили мою воспалённую голову минуту назад, да на это и не было времени, потому что Боцман начал без подготовки:
- Знаешь, Гоша, я боюсь, что ты не понял, почему их надо жалеть.
- Мы решили, жизнь у них серая, а у нас есть дело любимое.
- Правильно, это правильно, конечно, но этого мало, потому что жалеть их надо, не возвышаясь над ними в своей жалости в своих же глазах, не упиваясь ею.
- А как надо?
Я видел, что Боцмана куда-то повело, потому что он говорил не спокойно, как обычно, а быстро и возбуждённо.
- Жалеть – сострадая? Жалеть не для себя, а для них. Вот может как?
- Ну, это церковные дела. Протопоп Аввакум, тот вообще благодарил своих истязателей. Ему палец отгрызли, а он молился за них и благодарил. От жалости, по-моему.
- Церковное – не церковное, я не знаю. Кто хочет, пусть в Бога верит. Но вот я жалость эту конкретно чувствую и чувству своему доверяю.
Боцман взял банку с водой, но, подержав секунду-другую в руках, поставил её на стол.
- Я не могу сказать с уверенностью, но мне так кажется, что в жизни каждого человека есть событие, от которого зависит вся его остальная жизнь. Это могут быть совершенно разные события, наверное, у каждого в разном возрасте. И ещё мне кажется, что очень важно это событие не пропустить, заметить его и обязательно прожить в нём. Наверно, многие не замечают его, и тут им можно посочувствовать, потому что жизнь их будет не такой, какой могла бы стать. Но может, им это и не нужно. Кто этим управляет и как – я не знаю. Может, это здесь, - Боцман показал рукой на сердце, - может, в голове, может, там, - он направил палец в потолок, - а может, это вообще разлито в пространстве. Тебе первому я хочу сказать, что прожил ЭТО в двадцать лет.
Боцман волновался, я видел его таким впервые.
- Я ушёл во второе плавание. С первым помощником капитана – помполитом – у меня отношения сложились паршивые. Он от скуки очень много внимания уделял мне. Делал замечания необоснованно, учил, как надо и как не надо делать мою работу. Ребята ждали моей реакции. Это было для меня своеобразной проверкой: если я буду у всех на глазах терпеть и молчать, они перестанут воспринимать меня как старшего матроса, как у нас говорят, опухнут. Пришлось мне при всех сказать ему, что входит в круг моих обязанностей, а за что отвечает он. Ребята успокоились, но я нажил врага. Он стал ловить меня. Самое удобное место для сбора компромата – чужая земля и моё поведение там. Он формировал тройки – нас меньше чем по трое на берег не отпускали.
Помотавшись по Средиземному морю, пришли мы в Пирей. Это в Греции, в Афинах, порт знаменитый. Улочки – маленькие и аккуратные – спускаются прямо к морю. На одной из таких улочек я и ждал ребят – мы разбежались в разные стороны, отойдя от судна, а встретиться договорились у одного магазинчика, на этой вот улице. Маленькая такая улица, есть в запахе что-то родное – немножко Керчь, немножко Одесса, а ещё есть ощущение сказки, в которую попал случайно. И ты знаешь, именно это меня мучило, мучило давно, не только в Греции. И вот стою я напротив магазина с обувной коробкой в обнимку и пытаюсь понять. Мимо прошли французы – раскованные, шумные, и ничего их не мучит, и есть в них ещё что-то, что отличает их от всех наших людей, загадка какая-то, которой для них нет, она существует только для меня. Что это и как оно называется?
Ребят моих нет. Из магазинчика вышел хозяин – пожилой, лет шестидесяти пяти – опустил на витрине жалюзи металлические. Что он потом, по-твоему, сделал?
- Домой пошёл, - сказал я первое, что пришло в голову.
- Правильно, - согласился Боцман. – В дверь магазина, дом у него там же. Он вынес из дома два высоких бокала. Поставил их на столик плетёный на тротуаре. В одном бокале вино, в другом вода. Они вино водой запивают. Потом он принёс аккордеон – большой такой, красивый аккордеон, поставил возле себя на стульчик и сел отдыхать. На улице вечер – людей больше стало. Некоторые здороваются с ним, он им отвечает. Напротив за столиком тоже человек сидит с бокалами, трубку курит. А я стою и думаю, что же всё-таки происходит. Почему мне так хреново на душе, в чём причина? Ну, подумаешь, сидит старик благообразный, колоритный грек пожилой. Пьёт себе вино и смотрит на море, на солнце заходящее, на мир вокруг себя, который наполнен звуками – смехом, музыкой и ещё чем-то очень важным. И старик этот, и взгляд его, и поза, и аккордеон, что стоит рядом, тоже наполнены этом самым.
Что это? Что?! Я забыл про ребят, которых ждал, про свою «калошу», на которую самое время было бы вернуться, но я почувствовал зато, что сейчас произойдёт нечто очень важное, что зачеркнёт всю мою предыдущую жизнь.
Я не видел, как мой старик исчез в дверях, потом появился снова, поставив на свой столик ещё два бокала. Он принёс их для меня. Он не сел обратно и не подошёл ко мне, а встал около столика – высокий, красивый, мудрый, сколок Эллады, протянув руку в мою сторону.
Если я скажу тебе, что так протянуть руку может только грек, тебе это будет трудно понять. Но, когда он протянул руку, я начал понимать, что меня мучило всё это время. Он был свободен! Он был свободен в своём желании пригласить меня. Он был свободен вот так протянуть руку. А я понял, что двадцать лет своей жизни я был болен. Ведь это болезнь, Гоша, страшная навязчивая идея – когда нет стен, нет окна с решёткой и намордника, есть мир разный – пёстрый, зовущий и до конца не понятый, как полотна Ван Гога, а я не могу пойти ему навстречу.
Я узнал про свою болезнь, но я не излечился бы, конечно, если бы не услышал в этот момент крик:
- Переведенцев! Стойте!
Это кричал мне помполит. Он выследил меня. Он, конечно, уже давно наблюдал за мной и, конечно, был очень рад, что я один, значит, нарушил инструкцию, но возможность застольного контакта с представителем капиталистического мира, страны, которая состоит в НАТО, испугала его.
Боцман замолчал.
- Что же ты сделал потом? – спросил я.
- Потом? – Боцман улыбнулся и, откинувшись спиной к стене, закинул ногу на ногу. – Потом я сидел и пил со стариком вино, запивая его водой. Старик играл на аккордеоне замечательные мелодии Греции. На той стороне улицы помполит, стараясь не привлекать внимания многочисленных гуляющих и прохожих, с помощью рук пытался сообщить мне о масштабе содеянного мной. Он скрещивал руки в запретительном сигнале, что означает – посадку запрещаю. Потом рисовал руками окружность – мол, закругляйся. Прохожие, конечно, реагировали на него, пытались понять, кому адресованы эти знаки. Старик спросил меня на плохом английском:
- Кто это?
Я на ещё худшем ответил, что это сумасшедший с нашего корабля. И больше не смотрел на помполита, я смотрел на море, на засыпающее в нём солнце, на людей, которые проходили мимо.
А старик словно понимая, что произошло со мной в этот вечер, играл что-то пронзительно-торжественное, извещая мир о моём выздоровлении…
Боцман надолго умолк, но я, испугавшись, что рота придет с ужина, а старшина станет ломиться в каптерку и помешает нам, спросил его:
- Что было потом? Что сделал тебе помполит?
Боцман не сразу вышел из тумана воспоминаний.
- А да, помполит. Он сказал, что это мой последний внешний рейс, что весь разговор еще впереди - в пароходстве. Но до пароходства было еще три месяца, три с половиной. Мы еще достаточно долго мотались по Средиземному морю. Один раз прошли очень близко с "Нимцем" - авианосцем США. Девочки махали нам ладошками и задирали юбочки. Я тоже махал им. Я был счастлив видеть весь этот мир, пусть и в последний раз, я уже не оглядывался на помполита - работал как заводной и радовался новому ощущению жизни.
Потом мы стояли в Констанце на ремонте. И вот теперь, Гоша, к теме нашего разговора. Я мог бы сказать тебе, что мне было начихать на угрозы первого, что на него самого - тоже начихать. Нет, это не так, я действительно хотел ходить в загранку. Но одно при этом могу сказать определенно - я не испытывал по отношению к нему ни ненависти, ни даже злости. Нет, ничего этого не было. Мне было очень жаль его - он в два раза старше меня, он еще постареет на двадцать лет, умрет в итоге, как умирает любой человек, но он никогда не досмотрит на мир, на море, на небо, на людей, на все, что пищит, журчит и улыбается, глазами того старого грека. Он даже никогда не посмотрит моими глазами, потому что ему в голову даже не пришло тогда просто взять и перейти улицу. Болезнь "стенофобия".
И знаешь, Гоша, что-то есть в природе, вокруг нас, в нас самих, что передает, переносит хорошее, как, впрочем, и плохое, поэтому ненависти я предпочитаю жалость - надо жалеть, если хочется ненавидеть. Только тогда есть шанс зачать добро.
- Кто-то скажет, что это сомнительная мораль.
Мне хотелось, чтобы Боцман доказал еще как-нибудь свою теорию. Я верил, что история его на этом не закончилась.
- В Констанце наш помполит развил активную хозяйственную деятельность. Он каждый день приносил с базара полные сумки гранатов. Был страшно урожайный год на гранаты - они шли за бесценок. Целыми днями он давил из них сок. Вся каюта у него была заставлена банками, канистрами и прочей посудой. Но потом он вдруг перестал бегать на берег, перестал показываться на палубе, не видно его было и на мостике. Недели две он не выходил из каюты.
Я лежал как-то вечером в шлюпке и смотрел на огни адриатического неба. Вдруг мое внимание привлек шум рядом со мной. Помполит, небритый и осунувшийся, выносил из каюты и ставил у борта свою посуду с соком. Выставив все, он долго выливал сок за борт, аккуратно по очереди опорожняя ёмкости. Банки и бутылки он тоже кидал за борт. Я следил за ним на тот случай, если, вылив все, он вдруг сам захочет сигануть, но он ушел в каюту. Бритым его увидели только в наших водах.
- Он не сдал тебя, так?
- Да.
Боцман рассмеялся. Потом он опять стал серьезным.
- Ты знаешь, я уверен, что если бы я ненавидел его, он и сок довез бы до жены и меня на ковер бы вытащил. И тут невозможно взвесить, лучше он стал или хуже, суть не в этом, и поступок его - лишь частный психологический акт. Он, Сульжик, ротный наш, им подобные - их надо только жалеть, от всего сердца, они не умеют мечтать о свободе. Может мечтать о свободе раб, если только он не раб, стерегущий другого раба...
Мы долго молчали с Боцманом. Потом пришел старшина, и я ушел из каптерки.
В этот вечер я улегся в кровать сразу после отбоя. Пащенко звал меня курить, но я сказал, что хочу спать.
Через пять дней мой приказ, а значит, дней через пятьдесят - дембель, но я уже не могу его ждать, более того, мне вообще стало казаться, что он невозможен. Какой-то непонятный феномен: чем меньше дней остается, тем трудней и безнадежней ощущается его приближение. Мне говорили об этом, а я не верил. Я не понимал, когда солдату до дома сто дней, а он серый как пепельница изнутри и глаза его полны лишь печали без малейшего блеска радости и надежды. Тем более я не понимал этого, когда оставалось два дня, и уже не солдат, а гражданин и полноценный "дембель" сидел "под взводом", вцепившись в кроватные прутья. И это был не какой-то Писькин или Сучкин. Так сидел Скуратов, Бескудников, а через полгода мотались по казарме, не различая предметов, Весин, Гущин и их друзья и тоже сжимали кроватные прутья.
- Пятнадцать часов до дембеля! - орал под взводом Весин, орал, почему-то не заикаясь. - Пятнадцать часов - не верю!
И хоть это был Весин, а не Станиславский, я видел, что его "не верю" - самое настоящее, зачатое от слияния надежды и страха, а значит, рожденное только жизнью.
И прошло пятнадцать часов. В фойе Дома офицеров стояли Весин, Гущин и еще восемь человек. Мы прощались с ними. Девять "дипломатов" было в дембельском строю. Маленький нелепый "дембель" Гущин держал в руке аккуратно увязанную стопку книг, купленных в дивизионном магазине.
Заиграл баян - вечный дембельский марш «Прощание славянки», где две великие темы - прощание и прощение - сливаются в единый голос добра и надежды, чтобы из солдатского сердца получить мужскую слезу.
И проходит строем мимо меня по неширокой улочке Пирея дембельская группа, и совсем ушла из виду, но остался за плетеным столиком маленький Гущин, держа на коленях стопку книг. Боцман с двумя бокалами и старик — седой задумчивый грек, играющий на аккордеоне пронзительно-торжественный марш Агапкина.

Источник

Tags:

(6 комментариев | Оставить комментарий)

Comments
 
[User Picture]
From:solelu_74
Date:Апрель 22, 2013 06:50 am
(Link)
Спасибо! Вечерком почитаю, а то на работе как-то не комильфо ))))
[User Picture]
From:gallika
Date:Апрель 22, 2013 09:49 am
(Link)
На работе надо работать, конечно, но рассказ весьма целомудренный, несмотря на провокационное начало )
[User Picture]
From:notabler
Date:Апрель 22, 2013 10:53 am
(Link)
Спасибо. Почитала - отлично пишет парень вообще. Немедленно зафрендила с нотификациями.
[User Picture]
From:gallika
Date:Апрель 22, 2013 05:47 pm
(Link)
Я рада )
[User Picture]
From:galika
Date:Апрель 23, 2013 08:26 am
(Link)
Спасибо! Очень созвучно моим мыслям.
[User Picture]
From:gallika
Date:Апрель 25, 2013 11:58 pm
(Link)
Спасибо автору, не мне. Я такого не смогла бы написать, хоть лопни. Хотя очень бы хотела.
Разработано LiveJournal.com