Lika (gallika) wrote,
Lika
gallika

Categories:

ЕФРЕЙТОР ГУЩИН (ИЗ ПОВЕСТИ "ДИВИЗИЯ") 2

Новая глава у моего любимого автора ЖЖ.

Оригинал взят у onlytext в ЕФРЕЙТОР ГУЩИН (ИЗ ПОВЕСТИ "ДИВИЗИЯ") 2

Теперь мне представилась реальная возможность узнать, что такое госпиталь. Спина почти не болела, но я упорно отказывался подниматься с кровати без посторонней помощи, чем навлек большую печаль на капитана Щукина – совершенно не военного человека, растерявшего в армии все знания, полученные в медицинской академии, но чудом сохранившего гражданский стиль общения и совесть.

- Гм-гм, непонятное что-то с тобой, Прибылов, - пытался он поставить диагноз. – Что с тобой, все-таки? Гм…

- Вы доктор, товарищ капитан, вам видней, - отвечал я, пробуя приподняться в кровати, но тут же оставлял эту затею, искажая лицо гримасой смертельной боли и внутренне досадуя, что боль не так сильна, как хотелось бы, дабы не чинить большой обман в отношении порядочного человека.

- Лежи, лежи, - испуганно вскакивал Щукин, испытывая еще более глубокое сожаление от невозможности помочь мне.

- Мне – морфия укольчик, товарищ капитан, - канючил я, зная, что в ПМП морфия и Щукин никогда не видел.

- Ну, прям сразу тебе морфия! – суетливо успокаивал меня Щукин и опять тщетно напрягал лоб, пытаясь подобрать заболевание, подходящее моему состоянию.

- Травм спины в детстве не было? – спросил он меня в надежде уже в третий раз.

Я опять заверил, что не было. Щукин снова долго думал и ушел в итоге звонить в госпиталь. Я же принялся размышлять, что лучше – хороший человек, но плохой врач, или наоборот – отменный специалист, но сущая гнида? По всему выходило, что меня сейчас идеально устраивал Щукин.

Про него рассказывали, что он пытался поломать систему лечения в нашем ПМП, которая заключается в том, что все лекарства делятся на внутренние и наружные. Причем их два, поэтому перепутать сложно. Лекарство для приема внутрь – это тетрациклин. Наружное – мазь Вишневского. Щукин взялся лечить геморрой у бойца и выписал ему анальные свечки. Когда он спросил у солдата по прошествии времени, как у него дела, тот с досадой ответил, что всю коробку съел, а сидеть все равно больно. Больше Щукин не экспериментировал, а стал лечить по уставу, предоставив право дежурным санинструкторам заниматься назначением, дозировкой и раздачей тетрациклина.

Тетрациклин валялся везде – в тумбочках, под кроватями. Им играли в шашки на расчерченных тетрадных листах, малиновые таблетки хрустели под ногами в сортире, и лишь солдаты, не прослужившие полгода, подвергались обязательному контролю при приеме этого могучего препарата.

Если солдат не выздоравливал сам или возникал сложный случай неуставного заболевания, тогда для дальнейшей помощи Щукин прибегал к отправке в госпиталь.

Через два дня меня туда спровадил дежурный санинструктор. При осмотре в приемном покое врач безапелляционно объявил, что у меня больные почки – не исключается операция. Во взгляде санинструктора, с которым мы мило беседовали по дороге на нехитрые солдатские темы, обозначилась нехорошая многозначительность. Теперь, вместо естественного гуманитарного сочувствия я увидел в его глазах оттенок нового качества. Он стал стыдливо отводить их, как бы извиняясь, что жить дальше выпало ему, а не мне, одновременно радуясь, что масть легла именно так, при этом, старательно делая вид... Короче, забавный психологический ряд, который может выстроиться у любого живого в присутствии покойника.

Не отягченная воинским званием бабулька из приемного покоя дала мне кусок хозяйственного мыла традиционного цвета разбитой российской дороги и отправила в душ. Это был праздник, потому что до этого я в армии душа не принимал. Бабулька дремала на стуле за клеенчатой занавеской, а я ловил кайф под колючими струями, ошалев от огромного количества воды, которая все текла на меня. Перспектива предстоящей операции не пугала. Я допускал, что и этот врач – человек хороший, а значит, мог что-то напутать, забыть или не так понять. Бабуля дала мне коричневую пижаму, а девушка-медсестра проводила в урологическое отделение. Поступил я в пятницу вечером и до понедельника меня никто не осматривал.

В понедельник лечащий врач – он же заведующий отделением – простучав меня во всех положениях, ничего определенного не сказал, но заболевание почек не исключил. В палате, где я разместился, были только солдаты срочной службы. Вообще в госпитале ориентироваться было легко. В коричневых пижамах – солдаты. В тренировочных костюмах и прочих гражданских одеждах – офицеры и прапорщики. Остальные – члены их семей: дети, женщины, старики.

Столовая способствовала стиранию граней и комплексов. Солдат сажали вперемешку со всеми остальными. Место закреплялось за определенным столом на весь период лечения. Стол на четыре персоны был усложнен салфетками, ножами и вилками. Поскольку народу сменилось предостаточно за моим столом, а кантовался я в госпитале месяц, сидели рядом со мной какие-то дети, пухлые немолодые тети, несколько офицеров и даже начальник особого отдела Н-ской дивизии. Все культурно пилили мясо тупыми ножами и, окончив трапезу раньше других, вежливо желали оставшимся приятного аппетита. Уже с самого начала все это напоминало мне какой-то санаторий, и я расслабился до такой степени, что вскоре забыл, с чем меня положили.

Я записался в госпитальную библиотеку и даже взял там очень толстую книгу с серьезной надписью Ч.-П.Сноу. Я даже успел придти в палату и открыть страницу с названием романа «В коридорах власти», но меня вызвал лечащий врач. С этого момента начались мои неприятности. Врач заявил, что мои почки – это осложнение запущенной болезни, которая передается постыдным образом с помощью гнусной бациллы. Я был возмущен и подавлен одновременно, заявляя, что это какая-то ошибка. Ошибка, например, вполне укладывалась в мою схему, ибо у меня и об этом враче сложилось впечатление как о человеке хорошем.

«Хороший человек» сделал гадкое лицо, принялся хихикать и называть меня наивным. «Все так говорят, - убеждал он. – Ты лучше вспомни, куда ты бегал, кто тебя инфицировал?».

 Я сказал, что из дивизии имени Дружбы Народов куда-то бегать трудней, чем из замка Иф, что все заборы охраняются сигнальными устройствами, которые даже перелет вороны фиксируют. Врач долго молчал, а потом заключил, что надо серьезно лечиться – есть объективный анализ, моя задача – ничего не утаивать.

Три дня меня наполняли таблетками величиной с хоккейную шайбу. Я ходил с бледным лицом по коридорам, со страхом поглядывая на эндоскопический кабинет, которого все обитатели нашей палаты советовали бояться больше всего.

День третий завершился унизительной процедурой. Старшая медсестра залила мне в уретру три больших шприца чего-то желтого. Она сказала, что это фурацилин, однако обманула меня, так как шприц она уносила из поля моего зрения и заменяла на другой., заправленный расплавленным оловом. Потом мне наложили жгут и сказали сорок минут воздерживаться. Я воздерживался ровно столько, сколько заняла быстрая перебежка до туалета. Там я висел над унитазом часа два, испытывая огромную потребность. Это по аналогии с «фантомной болью» можно назвать «фантомным позывом», который не позволяет чувствовать себя нормальным человеком.

Там меня нашел мой лечащий врач и сделал признание, что в лаборатории перепутали мой анализ, поэтому все «наши» сомнения напрасны. Я сказал, что у меня на этот счет не было сомнений, но был очень доволен таким поворотом дела. Фантомный позыв закончился, и я был приглашен в ординаторскую для продолжения беседы. Там мой врач спросил, не умею ли я печатать на машинке, на что я с достоинством и наглостью ответил: «Если кто в этом заведении и умеет печатать, так это только я». Мне предстояло ответственное дело – перепечатать его работу по урологии.

В этот же вечер я оседлал миниатюрный «Унис» и долбил по нему часа четыре, пока в глазах не зарябило. Навык постепенно возвращался, и я уже не опасался, что меня назовут самозванцем. Врач остался доволен работой и решил сделать мне сюрприз. Из палаты, где мне отлично жилось с моими новыми приятелями, он предложил мне перебраться в офицерскую палату, где лежал только один дедуля, но зато был телевизор, туалет и телефон.

«Нет, нет и еще раз нет», - конечно сказал бы я, но телефон – мой спасательный круг, питательная магистраль, по которой я получаю веру, любовь и свободу – телефон явился тем решающим аргументом, против которого я не мог устоять.

Дед оказался жуткой заразой. Он ужасно ругался со всеми врачами и сестрами, гундел и гнусавил, обвиняя их в недобросовестном выполнении операции, орал про какой-то тампон, оставленный в организме. Помимо трубки из резины, которая упиралась одним концом в пятилитровую бутыль, а другим уходила под одеяло и там затыкалась в этого деда, ситуация его осложнялась незарастающим швом. Шов не зарастал, потому что дед был жирный и злой. У жирных вообще плохо проходит рубцевание, а тут он еще исходит злобой. У злого человека, если он толстый, от напряжения выделяется подкожное сало – это вообще для шва дело гиблое.

Я сказал ему об этом, допуская, что он с интересом отнесется к моим словам, однако он вообще взорвался как грязевой гейзер, закатил глаза и принялся орать, что он полковник в отставке, а я быдло солдатское. Я, сорвавшись, заметил ему дерзко, но отвлеченно, что и полковник в отставке может быть быдлом, а быдло солдатское при правильном рассмотрении может оказаться замечательным человеком. В качестве подтверждающего примера я решил ему напомнить о бессмертном подвиге рядового Александра Матросова. Старик неожиданно затих, и мы помирились.

Я регулярно по утрам выносил его бутылку, поправлял ему одеяло и подушки и брил электробритвой. К запаху мочи мне было не привыкать – это армейский физиологический раствор, это запах армейского солдатского дома, который пока по недоразумению именуют казармой. Но побривки меня удручали. Проведение работ на лице экс-полковника. стоило мне огромных хлопот, при том что и себя я брил электробритвой с большим отвращением.  Бритва с плавающими ножами ни черта не цепляла, мне приходилось сильно давить, и тогда она вязла в лице, сминая контуры старческого подбородка. Дед орал и проклинал меня, но от моих услуг не отказывался.

Я терпел его, а он меня. Я большей частью молчал, он же гундел, гундел как майский жук, но мне не хотелось понимать его и сострадать ему. Я бы давно ушел от него, но мне нужен был телефон. Мне очень было нужно, чтобы мне позвонили, а я снял трубку: «Привет! Как ты, родная?»

Днем я старался уходить из палаты. Мне очень нравилось гулять в госпитальном парке. Но в последние дни я перестал получать от этих прогулок удовольствие, потому что по всем его дорожкам прогуливался наш Борис Евграфович. Ирония судьбы, а может и бог шельму метит. Как много словесных упражнений проделал он, стоя перед ротой в казарме, на тему солдатской вонючести, гнилостной сути, общей любви юношей к тухлым портянкам, стращая всех кожным грибком, который он приравнивал к «гнусному сифилису».

Шила в мешке не утаишь, товарищ ротный, все подразделение уже знает, что вы лежите в инфекционном отделении по причине глобального грибка, который вам выводили вместе с ногтями. Перышко вам в задницу для ровного полета.

Я перенес свои прогулки на противоположную сторону госпитальной территории, где трава дикая и густая. Там за забором – ненавистная мне дивизия, но она дальше, а совсем рядом – Дом офицеров. Наши ребята выходят на перекуры, и я кричу им через этот забор. Я рад их видеть, и они мне тоже рады.

Сегодня в садике у Дома офицеров пусто, я долго пытался кого-нибудь высмотреть и уже собрался уйти, когда заметил под лавкой человека. Гущин лежал под прикрытием лавки со стороны газона и читал книгу. Я позвал его, и он подошел. Мы поговорили немного о моем здоровье, немного о делах в роте и немного о дембеле. Казалось, сказано самое главное и можно спокойно разойтись, но не уходит Гущин, словно хочет сказать мне еще что-то, что волнует его. Он начинает сам.

- Скажи, - говорит он, - прилично разговаривать про книгу?

- В каком смысле прилично? – не понимаю я его.

- Ну вот, я читаю книгу, и мне захотелось понять или определить, как я себе ее представляю. Может, у меня мозги куриные и я представляю другое, а человек умный старался, писал. Вот если я с тобой, например, решу поговорить, это прилично? У нас никто в роте про книги не разговаривает. Вот про дембель говорят, про жратву, про баб, а про книги я не слышал.

Гущин смотрел на меня с какой-то надеждой, словно боялся, что я посмеюсь над его сомнением, все же думая, что этого не случится.

- Я на гражданке знал кучу людей, которые часами говорили о книгах.

- Правда? – обрадовался Гущин, и лицо его поплыло в радостной улыбке.

- Правда. Я тоже люблю про книги говорить.

- Ты читал Гончарова «Обломов»? – Гущин достал из-за спины книгу, которая была заткнута за ремень.

- Читал, - сказал я, вспоминая, когда это было.

Гущин опять стал серьезным:

- Вот, ты понимаешь, какая интересная получается штука. Читал я целый год «Семью Рубанюк». Я тебе говорил. Читал, и все было замечательно. Почитал десять минут, закрыл и забыл. На следующий день опять открыл, почитал и закрыл. Ходил и знал, что книгу читаю. Ощущение правильное было и все. Здесь все не так. Закрываю книгу и думаю, думаю, думаю.

Он замолчал и задумался, словно желая показать мне, как он думает, когда закрывает книгу.

- Это замечательно, - говорю я ему, - только о чём ты думаешь?

- О чем я думаю! – Гущин вышел из прострации. – Я думаю знаешь о чем? Я тебе сейчас точно скажу, слова сейчас подберу… Люди в книгах могут строить мосты, их много может быть, людей. Месят бетон, шум стоит, гам – все дрожит, и ничего не происходит. Во мне не происходит. А вот здесь лежит Обломов на диване – смотри какая книга толстая – полкниги лежит. Ничего, вроде, в ней не происходит и во мне не должно происходить, ведь непонятно, чего лежит. А я чувствую, что это жизнь.

-  Жизнь – лежать на диване? – вставляю я для прояснения.

- Нет, на диване не жизнь, жизнь живая идет по книге, понимаешь? Ольга когда появилась, я аж вспотел, ну, думаю, теперь все будет отлично. Ан нет, нет. Штольц приехал, тормошит, тормошит Илью, такой егоза – я прям напрягся. Сдвинулся Обломов, слез с дивана. Меня дежурный по части из туалета на самом существенном месте выпер. Ты представляешь, я еле следующего дня дождался. Читаю, все вроде нормально. Ольга, такая красивая, хорошая девушка. Штольц замечательный, и Обломов-то человек интересный, и вдруг раз – опять скис. «Ну, давай!» – кричу я ему, и такая обида! Вот ты понимаешь, это жизнь!

- Я понимаю, - ответил я ему, хотя, кажется, не понимал уже ничего.

- Я прекратил чтение, стал читать в конце книги «О романе Гончарова «Обломов», одним словом. Ну и что там? Он плохой получается! Выведен тип. А он не тип, он человек. А человек не может быть только плохим или только хорошим. Человек в течение дня разный бывает!

- Даже в течение одного часа, - сказал я Гущину, поражаясь тому, что узнаю Обломова позже него и от него. Поражаясь тому, что никогда не ломал голову, размышляя над внутренней сутью этого героя, и, вообще, не думая о какой-либо внутренней сути. Обломов и Обломов. Относился к нему как к типу выведенному, а просто парень с Волги отказывается видеть тип, он хочет видеть человека, значит и он сам никогда уже типом не станет.

- Я сам на стороне Штольца, - Гущин опять заговорил. – Я и сам на него похож. Ты же знаешь, какой я активный, вас тормошил всегда: давайте, давайте…  Да, я похож на Штольца, и вроде не должен я жалеть Обломова, а мне жалко. Слушай, как я раньше жил и здесь в армии! Масло съел, на концерте попел, на стрельбы съездил. Жизнь идет полным ходом. У-ух! И еще книжку садился читать – знал, что не читать нельзя. Дерьмо это, а не жизнь. И ведь всегда доволен был. И все хорошо. Сколько же я мог книг серьезных прочитать за полтора года.

- Ты прочитаешь, - успокоил я Гущина.

- Конечно, прочитаю, - радостно согласился Гущин. – Ты мне скажешь, что читать нужно. Я имею в виду, чтоб не вляпаться в Рубанюков. Есть еще такие книги, как эта? – Гущин бережно погладил Гончарова и подоткнул книгу за ремень.

- Есть, конечно! Трех жизней не хватит.

Мы расстались с Гущиным, и я пошел в корпус, радуясь жизни оттого, что есть в мире Обломов, есть Гущин и что, вообще, в этой жизни есть что-то общее и правильное, что действует вопреки агрессивной логике, что разрушает зло, что позволяет поверить, что жизнь моя – не только для отдачи долга государству, и даже совсем не для этого, она для неба, для любви, для познания космической тайны.

На лестнице меня поймал мой уролог. В руках он держал мокрый рентгеновский снимок в железной рамке. Лицом был слегка озабочен.

- Прибылов, мне придется тебя выписать, - как будто с грустью произнес он. – У тебя нет показаний для лечения в урологии.

Он подвел меня к окну.

- Вот, смотри. У тебя остеохондроз, от этого и боли в спине.

- Отчего это? – спросил я на всякий случай.

- Разрослись позвоночные диски. Новая армейская среда, новый режим, смена питания, стрессы – функциональные изменения организма. Функциональные изменения организма, - еще раз, но уже уверенно произнес уролог.

Он, может быть, действительно хороший человек, но врач из него никудышный, да и не виноват он, когда и рентген бессилен.

  Функциональное изменение организма, так размышлял я, собирая для ухода в часть свои скромные солдатские пожитки, наверное, вполне допустимо при функциональном изменении всего направления жизни сегодняшней, где ничтожно мало предполагается  места для самых простых и привычных с самого детства слов - милый, дорогой, любимый, "душа моя"…


Tags: Авторы ЖЖ
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Ежик-то каков...

    Оказывется, появился уже такой новый жанр - трейлеры к "Ежику в тумане". Просто офигенно. Не могу даже выбрать лучший. Ну, и оригинал,…

  • Casta Diva

    Пелагея все еще лучшая, кто бы что ни говорил. Картинка не моя, но запись хорошая.

  • Возвращаясь к иллюзиям

    Ах, это же прекрасная иллюстрация к моей давней иллюзии о следах на песке! Шикарно работает в обе стороны, Главное - найти правильные миски.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment